202d5824     

Соловьев Владимир - Похищение Данаи



ПОХИЩЕНИЕ ДАНАИ
Владимир СОЛОВЬЕВ
Анонс
В Эрмитаже выставлена отреставрированная «Даная» Рембрандта. Выставлена - и похищена... Кто же решился украсть одно из самых бесценных произведений искусства?

Кто - может быть, автор копий, которые даже лучшие эксперты не в состоянии отличить от подлинника?
И наконец - КАК связано это преступление с двумя странными, загадочными и необъяснимыми убийствами?
На эти вопросы нет ответа у профессионалов. И тогда интеллектуал, после долгих лет эмиграции вернувшийся в родной город, начинает собственное расследование. Начинает - еще не зная, в какую пучину опасности и безумия погружается...
1. Я ВЕРНУЛСЯ В МОЙ ГОРОД, ЗНАКОМЫЙ ДО СЛЕЗ...
Господи, как я ждал этой встречи! И сколько! Считай, те самые дважды по семь, что твой Иаков Рахиль. Но тот, не в пример мне, раскинув шатер рядом, мог лицезреть ее ежедневно, разговаривать, подглядывать, касаться, и кто знает, кто знает...

А что точно - надеяться: все эти четырнадцать лет он жил надеждой, которая в конце концов сбылась. А я? Ни касаний, ни тайных свиданий, а надежда истаивала, как одинокое облако на летнем своде.

Меж нами - пропасть: атлантические воды и тьма политических предрассудков - невозвращенец, предатель, путь назад заказан навсегда. Вот слово, которое я ненавидел всеми фибрами своей души: «на-все-гда». Жестоковыйная моя страна приравняла разлуку к смерти.
Перед отвалом я пришел на последнюю встречу - только и делал, что тер глаза. Знал, что никогда - никогда! - больше ее не увижу. Но что делать? Из двух направлений я выбрал западное - если не Америка, покатил бы в Сибирь, что тоже означало смерть-разлуку, но только более отвратную.

А здесь у меня, в Метрополитен, стоит на столе цветная фотография, а в спальне над кроватью висит в натуральную величину, и я могу часами смотреть на нее. Но все это, увы, - мертвые копии, а живой, родной, трепетный оригинал остался за семью морями и за семью печатями. Дважды по семь - вот и получаются те злосчастные четырнадцать, которые казались мне вечностью.
Не ждал и не надеялся. А жил слухами, один из которых поверг меня в беспомощное отчаяние: 15 июня 1985 года некий маньяк напал на нее средь бела дня и тяжело ранил. Была бы только жива, а подранком еще дороже, чем целая и невредимая.

Мне суждено умереть в разлуке с ней, я постепенно свыкся с этой мыслью, она стала доминантой моего чужеродного существования в Нью-Йорке, хотя карьерно все сошлось один к одному. Там я заведовал оружейным отделом в Эрмитаже, а здесь - оружейным отделом в Метрополитен, который был расширен по моей инициативе, а деньги дал Арманд Хаммер из сочувствия к моему необычному случаю: семь лет в отказе из-за моего доступа к государственным тайнам - я был специалистом по оружию, пусть и древнему.

Предлог вздорный, но что делать: для бюрократической машины что атомная бомба, что мушкет с пищалью - все едино. Сначала я засветился, подав на эмиграцию, надеясь смотаться на еврейской волне.

Потом слегка ссучился, заведя шуры-муры с гэбухой, почему и был отпущен в невинную поездку по Скандинавии - вторая моя загранка после Югославии. Оба раза с легким сердцем согласившись следить за товарищами по поездке (как они - за мной, в чем не сомневался). А слинял в Стокгольме, как и задумал, в аэропорту, часа за два до отлета на родину, когда супервизоры и сексоты угомонились, потеряв под конец всякую бдительность. О моем плане не знала ни одна живая душа, но если б кто подсмотрел, то засек непременно, как дал я волю слезам, прощаясь с ней навсегда,



Назад